NME - Америка

Дата: 01.06.2004
Тип: Перевод
Автор: Белка

Читатель, мы пришли известить вас о новой религии, захлестнувшей Северную Америку. Она пришла к нам через Атлантический океан в лице трех миссонеров, организовавших прихожан в некую «церковь», где почему-то разбрасывают пустые бутылки из-под Budweizer’a и окурки. Адепты собираются по ночам, чтобы принять крещение в море пива, и воздают хвалу своему кумиру карманных размеров, который представляет собой нечто среднее между sci-fi geek и высокомерным бомжеватым панком. Но имейте в виду: при том, что поклонение достигает стадии религиозной лихорадки, это не фундаменталистская чепуха, изливаемая жадным до словесных фейерверков Texan’ом. Нет, это MUSE-изм, нечто такое, что захватывает янки железными тисками.

Группа пробыла в турне лишь чуть больше недели, когда мы прибыли в Монреаль, и все это время — лавина вопящих фанатов, ушераздирающий (ear-splitting) звук и нешуточные страсти. Чего б вы еще хотели? Жертвенной крови? Ну что ж, в Атланте вы могли увидеть и это, когда во время обычного прыжка рок-звезды случилось несчастье, и Мэтт Беллами напоролся лицом на собственную гитару.

«Сначала я не почувствовал боли, — морщится он, когда мы встречаемся с группой в их шикарном отеле. — Потом я выплюнул какую-то жидкость, и вокруг микрофона хлынули потоки чего-то красного. Я отбежал вглубь сцены и начал pucking up»
Лицо барабанщика Дома Ховарда бледнеет, когда он вспоминает этот момент:
«Я узнал, что случилось что-то плохое, как только он повернулся: повсюду капала кровь»
Мэтт выхватывает колоду карт и начинает лихорадочно их тасовать (очень характерный для него жест) : «Сначала чувствовались швы, стягивающие лицо, когда я пел, но сейчас единственная видимая проблема у меня на губе исчезает»
Он смотрит прямо на своих товарищей, вероятно, ощущая их сочувствие, и признается: «Недавно я провинился: я расшвыривал гитары».
— Как это было?
Мэтт пристально смотрит нам в глаза, внезапно перестает тасовать карты:
«Вы когда-нибудь теряли ощущение происходящего?»
— То есть?
«Ну просто когда вы сидите в баре, и свет такой тусклый… Начинает немножко кружиться голова, и вы не уверены, что помните свое имя, и вас окружают незнакомые люди… Тогда вы начинаете думать: „Я даже не уверен, что помню, как попал сюда“. У меня так часто бывает. Особенно на сцене. И вот тогда я начинаю швырять гитары».

Итак, MUSE никогда не были группой для рассеянного слушания. Их музыка, особенно на прошлогоднем удивительном альбоме «Absolution», звучит так, как будто она доносится из какой-то разрушенной галактики, где такие бессмысленные понятия как «быть крутым» не существуют. Моменты, сотканные из космических соло, не должны быть такими длинными; классические интерлюдии в стиле барокко не должны быть такими бредовыми, и головокружительный вокал не должен быть похож на жужжание пойманных мух… Это явное пренебрежение всякими правилами, но именно благодаря такой вот неожиданности Америка влюбилась в них. Не так давно единственными британскими группами, услышанными за Атлантическим океаном, были пресные unit-shifters вроде Coldplay. Теперь янки ждут самого крышесносящего, что только может быть, будь это Spandex-clad cock-rock (The Darkness) или glammy boyband metal (Lostprophets) . Ну можно еще добавить в этот список operatic warble-rock.

Поэтому, несмотря на необходимость отменить выступление в Филадельфии, сочетание отдыха и дорогущих американских психотропных препаратов означало, что MUSE вернулись на сцену четыре дня спустя, стяжая все ту же безумную реакцию публики во время каждого шоу.

«Это определенно влияние интернета», — говорит Мэтт.

Басист Крис Вольстенхольм соглашается: «Второй альбом (»Origin of Symmetry«еще даже не вышел здесь, так что видеть 800 человек, прыгающих и поющих все эти песни, было действительно неожиданно».

Мы воочию убедились во всеобщем безумии ночью в понедельник, когда группа играла в Монреальском Specrum club, где народу набилось как селедки в бочке. Когда мы прибыли сюда за несколько часов до открытия, вдоль улицы уже змеилась огромная очередь поклонников.

У самого входа — Lindsey, 22 года, Amanda, 21год и Brian, 20 лет. Они здесь уже с двух часов, да еще после восьмичасовой езды из Ватерлоо, в часе дороги от Торонто. Спрашивается, почему бы им не поехать вместо этого на завтрашний концерт в Торонто?

«О, мы собираемся! — дружно смеются две девушки. — А потом еще поедем в Coachella, только чтоб увидеть MUSE. Они больше, чем просто группа — в них можно верить».

Итак, вот вам собирательный образ муз-фэна — одержимый, увлеченный энтузиаст с пеной у рта.

«Наша музыка никогда не вписывалась в определенные рамки, особенно сейчас, — считает Мэтт. — Думаю, это привлекает людей, которые чувствуют себя такими же».

Иными словами, если ты фанат MUSE — это дает тебе чувство причастности. И прямо сейчас необходимость принадлежать чему-то иному, нежели мир, неотвратимо движущийся к самоуничтожению, — это чертовски важно.

Возможно, поэтому нынешние британские команды, ворвавшиеся в музыкальный мир Америки, меньше поют о подчинении и способности быть незаметными и больше — о тех, кто остается вне происходящего в смирительных рубашках, предлагая нечто альтернативное войне Буша и Блера.

Мэтт соглашается: «Тот факт, что существует целая масса людей, несогласных с тем, что делает правительство, вероятно, побуждает их искать свободы и того, с чем они чувствуют себя более свободными, если даже это просто их собственное сознание».

— Не думаете ли вы, что расцвет таких команд является прямым результатом войны в Ираке?

Ребята выглядят несколько обескураженными, как будто это утверждение не имеет никакого отношения к их музыке. «Мы все время шли в этом направлении, говорит Крис, — и не думаю, что это как-то связано с меняющейся ситуацией в мире».

Но на самом деле способность отразить в своей музыке чувства целого поколения — это то, что удавалось лишь очень немногим группам. Их песни — о панике, страхе и отчуждении, в то время как другие группы поют о выпивке и ловле кефали. И хотя Мэтт с жаром открещивается от подобных утвеждений («Для меня политическая группа — это выставление каких-то неизвестных фактов на всеобщее обозрение, как делали Rage», он действительно признает, что чувство, с которым мы все зажарили бы насчастные чучела Буша и Блера на костре, оказало главное влияние на их музыку.

«Трудно не писать о таких вещах, когда мы видим их в новостях каждый день, — объясняет он. — Сейчас здесь начинается второй Вьетнам, и все из-за того, что один (тьфу!) осел в Америке принимает такие решения, полагая, что его образ мыслей — самый правильный».

— И что бы ты сказал Джорджу Бушу, если б встретил его?

Мэтт думает с минуту, в его глазах загорается огонь праведного гнева и глубочайшего презрения. Самым ядовитым тоном, на какой только способен, он отвечает:

«Я б спросил его… сколько будет 9+6…»

Позднее той же ночью, перед тысячной толпой, MUSE снова выходят на сцену, вызывая самую невероятную реакцию, которую мы когда-либо видели. Серьезно, это заставляет думать, что они не столько раскалывают Северную Америку, сколько распиливают ей череп своими интеркосмическими метал-риффами. Когда они появляются, приветственный рев публики заставляет нас оглохнуть на последующие три дня.

Когда группа вместе с публикой отрывается по полной программе под Muscle Museum, это вызывает не только абсолютно безбашенную реакцию присутствующих, но захлестывает собой все пространство внутри и вне бара. А когда восхитительные классические излучения Ruled by Secrecy плывут над слушателями, их сердца замирают как одно… Нет сомнений, что это полнейшее духовное единение, которое когда-либо существовало.

«Многие наши песни имеют дело с паникой и недоверием, с чувством, что кто-то другой решает все за нас, — говорит Мэтт позднее. — Думаю, людям это близко. В моей жизни было много таких моментов, и они остаются со мной».

Это неудивительно. Мэтт Беллами, как видите, — человек крайностей. Как и его музыка, он ничего не делает наполовину. Прямо сейчас, например, он — самозабвенный покерный маньяк. Он подсел на игру пару недель назад и до сих пор не может остановиться. Если верить Дому, он ложится спать, тасуя колоду карт, и просыпается, делая то же самое — нечто похожее мы заметили и за время своего пребывания здесь. Но когда мы говорим, что у MUSE или конкретно у Мэтта несколько больше силы и страсти, чем у других групп, он с жаром возражает.

«У каждого бывают такие экстремальные моменты в жизни — просто в обществе не всегда принято выражать их, — спорит он, демонстрируя впечатляющий прием виртуозной тасовки карт (under-the-leg shuffle)  — Если вы увидели что-то ужасное в новостях, вы не можете тут же заорать на весь мир. Но это чувство остается внутри, и можно вложить его в песню». Тут он обращается с вопросом к нам:

«Вас когда-нибудь охватывал ужас при мысли о собственной смерти?»

— Конечно.

«Ну вот, в тот короткий миг, когда самолет отрывается от земли или еще что-то — в глубине души вы чувствуете нечто очень сильное. Но это не принято выражать публично, так ведь? И вы игнорируете это. Или, например, в один прекрасный день вы сидите в офисе, и кто-то говорит вам нечто такое, что просто выводит вас из себя. В глубине души вам хочется схватить ружье и застрелить всех на хрен, но вы не можете, верно?»

«Что, у каждого бывает такое чувство?» — смеется Дом, сознающий, что Мэтт говорит что-то не совсем то.

Позднее той же ночью, когда фанаты разошлись по домам, ребята расслабляются в гримерке, играя — угадайте во что? — конечно же, в покер! Стол завален громными стопками долларовых купюр, разложенными для понта фотографом NME.

«Так, по сколько будем ставить? — нервно спрашивает Мэтт. — По пять долларов, да?»

Игру прерывает доверенный рок-н-ролльный доктор (его клиентом был Ozzy Osborn) , прибывший снять швы у Мэтта. Мы с Домом и Крисом стоим рядом и глазеем. Когда диалог возобновляется и речь заходит о безумной реакции толпы, мы спрашиваем Мэтта, не видит ли он параллели между религиозной преданностью и тем, как некоторые фанаты реагируют на его музыку.

Всегда скромный, он просто смеется: «Ну, на самом деле я не думаю, что мы можем обеспечить им жизнь после смерти! А ведь это — основная предпосылка любой религии. Но я не думаю, что наши фанаты относятся к этому так серьезно».

Ребята выглядят немного растерянными — вероятно, мысль об основании религии как-то не вписывалась в их представления о собственной миссии. Мэтт объясняет, почему этот вопрос вызывает у него чувство неловкости: «Проблема большинства мировых религий в том, что их ключевые тексты подразумевают свою уникальность, единственность. И чтобы быть по-настоящему религиозным, вам придется отвергнуть любой другой образ мыслей, кроме предписанного. Мы скорее проповедуем максимальную открытость любым идеям, широту взглядов (the idea of being more open-minded) . Трудно не находить привлекательных аспектов во всех религиях, но избрать для себя раз и навсегда один путь… ну, гораздо смешнее, когда вы разделяете идеи каких-нибудь маразматиков и верите тому, что прочли в газетах на прошлой неделе».

На следующий день мы сталкиваемся с группой в Торонто. Концерт в Mod Club на College Street был столь же взрывным. После шоу ребята оттягиваются в гримерке, обсуждая токсические свойства дешевого красного вина и женитьбу трижды папаши Криса в декабре прошлого года, где приглашенные были облачены в лучшие костюмы. Когда все напитки поглощены, Дом и Мэтт обнаруживают, что оба они помешаны на пилотировании вертолетов.

«Давайте возьмем такой маленький вертолетик на фестивали, чтоб он опускался прямо на сцену, — говорит Мэтт, еще не думая о последствиях… — Но мы бы, наверное, изрубили толпу на куски пропеллером, да?»

Вышло так, что прошлой ночью группа резалась в карты до 6 утра, но сегодня гримерка объявлена свободной от игры зоной (они не бросили это занятие, просто Мэтт не может найти карты) . Впрочем, на этот раз они обсуждают, как можно представить интерактивный покер на своем сайте. Мы не можем ничем помочь. Нам сейчас больше всего хочется заставить Мэтта признать тот факт, что он — чрезвычайно крепкий орешек с планеты Шизоидов, посему мы опять начинаем парить его вопросами на тему, насколько глубоко он чувствует музыку.

«Думаю, с юных лет музыка для меня — это нечто, что позволяет проникнуть немножко дальше… если вы понимаете, о чем я, — говорит Мэтт. — К вам приходят очень сильные, изумительные чувства, и музыка — самая чистая форма выражения этого. Но я хочу сказать, что каждый чувствует вещи очень сильно, если только он человек».

— Наверняка вы видите, что в вас самих больше страсти, чем, скажем, у The Strokes?
«Честно говоря, я нахожу The Strokes довольно-таки сильной по своему воздействию группой. В голосе вокалиста есть что-то очень сильное и эмоциональное. Думаю, большинство групп чувствует по отношению к своей музыке то же самое, что мы — по отношению к нашей. Даже группы вроде Darkness относятся к этому серьезно, насколько вам известно. Они — нечто вроде Spinal Tap. Только реальные!

— Секундочку! Только не надо говорить, что это не про вас! Ведь вы — парни, возвращающие в музыку психоделические интерлюдии барокко середины 80-х.
Возьмите просто сегодняшнюю ночь — Мэтт, целящийся своей гитарой, похожей на стартующую ракету, прямо в толпу… MUSE — это группа, к которой, безусловно, можно относиться серьезно, но еще это группа, от которой можно ловить кайф как от чего-то весьма забавного — вроде The Darkness.

Ребята выглядят несколько озадаченными, даже обиженными.
«Ээээ… несколько странное сравнение, — выдает наконец Мэтт. — В музыкальном отношении мы непохожи. Они пытаются вдохнуть новую жизнь в определенный жанр, нечто в стиле ретро — чего вы не можете сказать о нас».
Крис: «У нас действительно были Spinal Tap days…»
Мэтт: «Но у нас пока что нет кошачьих костюмов, и я счастлив заявить, что их никогда не будет».
— Никогда?
Мэтт: «Никогда».

Возможно, совершенно резонно, что MUSE не любят каких-либо классификаций по отношению к себе, будь то ultra-passionate doom-mongers или OTT metal-merchants. Эта группа настолько не склонна задумываться о том, к какому музыкальному направлению она принадлежит, что было бы почти несправедливым мешать их в одну кучу с кем-то еще. Но наверняка с музыкой, которую они играют, и интервью, которые они дают, можно предположить, что эти трое британцев — явление совершенно неординарное.

При всем том, Мэтт говорит о своей любви к теории, согласно которой все мы — продукт внеземной цивилизации, проводившей эксперименты над пещерными людьми для получения человеческой расы, добывающей золото. «Возможно, мы делаем диковатую музыку, но мы не такие уж дикие люди, и на самом деле не хотим такими казаться, — говорит Мэтт. — Эта конкретная теория звучит смешно в печатном виде, но парень, который ее выдвинул, был главным советником Colin Powell во время войны в Персидском заливе».

— Ты хочешь сказать, это делает его разумным?
Мэтт смеется: «И правда… Но эта теория действительно многое объясняет. Как минотавры, которые были только продуктами экспериментов для поисков совершенного существа, добывающего золото. Это на самом деле интересно. Это значит, что однажды инопланетяне прилетят на Землю за золотом, и они будут самыми что ни на есть стандартными гуманоидами — 10 футов росту, зеленые глаза, длинные руки — типа того…»

— Так-то оно так, Мэтт, но вряд ли люди говорят о таких вещах каждый день.
«Люди все время говорят о таких вещах, сидя в пабе, — возражает он. — Просто мне скучно, а разговоры об инопланетянах, добывающих золото, интереснее, чем продажи пластинок, правда?»

Воистину, так, ибо среди рок-звезд, которые больше времени уделяют своему имиджу, чем музыке, команда, которая не заморачивается на таких вещах, — это как струя свежего воздуха.

Мэтт соглашается: «Мы давали некогда такие интервью, и я сталкивался с тем, что выглядел просто как пидор. Тогда я просто подумал, что пора мне… быть самим собой, хотя обычно это значит говорить кучу всякой фигни. Думаю, американские команды чересчур много думают о том, как соединить свою музыку с манерой ходить и курить. Но у нас на самом деле нет никаких комплексов, даже если это значит писать крышесносящие песни, представляющие отдельные моменты паники. Мы позволяем себе выражать все это естественным образом, мы ничего не боимся».